Весь день он ходил по городу и не узнавал его. И город не узнавал
Сафонова. Старинный степной этот городок был точно заново заселен, заново
выстроен; комфортабельно блещущий зеркальными витринами центр его кишел
пестрой, куда-то спешащей через перекрестки толпой, милиционеры, с
шоколадно опаленными солнцем лицами, в белых кителях, заученно-щегольски
взмахивая палочками, регулировали движение; разомлевшие, потные люди
стояли на троллейбусных остановках в пятнистой тени акаций, везде
продавали газированную воду, как в Москве, как на улице Горького... А
раньше тут зевали от жары, лениво покрикивали краснолицые, бородатые
мороженщики в передниках, похожие на дворников, и залитые зноем улицы были
безлюдны, накалены, только собаки лежали в прохладе крылец, дремали,
высунув языки, и в белой запыленной полыни стонали куры.
Он четыре раза не спеша проходил по той улице, где родился и где прежде
стоял его низенький глинобитный домик. Теперь на этом месте был бульвар,
молодой, свежий, с песчаными аллеями, исполосованный тенями, солнечными
пятнами. И этот бульвар, которого никогда не было, совсем не помнил и не
знал детства Павла Георгиевича, не знал, как здесь он неуклюже поцеловал у
несуществующей сейчас калитки Веру, и она, странно потрогав пальцами свои
губы, откинув голову, сказала с беспомощной растерянностью: "Теперь на всю
жизнь, да?"
Сафонов сел на скамью, долго оглядывал бульвар с томительно замирающим
сердцем. Ничего не осталось от прежнего, от его детства, ничего не
осталось... И было обидно, непонятно это, будто жестоко и зло обманули
его, отняли что-то у него, чего нельзя было отнимать.
Но где сейчас Витька Снегирев, где Вера? Витька - первая мальчишеская
преданность, Вера, как говорят, - первая любовь, мучительная и
трогательная, с записками в школе, с мягко падающим снегом на крыльцо, с
первым неумелым поцелуем, который он помнил...
Павел Георгиевич посмотрел на детские коляски, на малышей в белых
панамах, ползающих среди песка, на загорелого парня в безрукавке,
угловатую, как подросток, девушку с веточкой акации в зубах, совсем
незнакомых, медленно идущих по аллее бульвара, и поднялся, каким-то
постаревшим движением перекинул плащ через руку. Он почему-то почувствовал
себя экскурсантом в этом городе.
Но его вдруг потянуло на Садовую, там, на этой окраинной улице, густо
заросшей деревьями, жил в том мире детства Витька Снегирев, а на углу,
возле аптеки, в маленьком доме, - Вера. Он хотел что-нибудь узнать о них:
"Что с ними? Как они?"
Садовая улица была прежней, седые акации вперемежку с тополями,
разросшиеся вдоль забора, переплелись над ней, образовали над всей улицей
зеленый темный шалаш, и мохнатыми гусеницами валялись на тротуаре
тополиные сережки, как тогда, в детстве. Сафонов глядел по сторонам на эти
милые с детства, затененные листвой одноэтажные дома, на слабо
поблескивающие стекла летних террас, пышно увитые плющом, и жадно искал
здесь старое, знакомое, неповторимое.
"Вот он, домик... Витьки Снегирева! Да, да! Дом N_5". Этот номер с
фонарем едва виден был сквозь плотные ветви деревьев, и Павел Георгиевич
даже удивленно улыбнулся, сдвинул шляпу на затылок. И, тут же почувствовав
мгновенную нерешительность, поднялся на ступеньки старенького, скрипучего
крыльца, нагретого солнцем; запахло сухим деревом.
Его встретила пожилая женщина. Он не знал ее. "Нет, Снегиревы здесь
после войны не живут, уехали все. Может, запамятовала, но вроде бы они в
Свердловске. Кажись, сын у них - директор завода. Два года назад в отпуск
приезжал. А вы кто будете, гражданин? Сродственник им или как?"
Павел Георгиевич, слушая, снял шляпу, теребил ее в руках; наконец,
поняв все, досадливо пробормотал невнятные слова: "Да, дальний
родственник" - и с едким чувством горечи и какого-то обмана тихо спустился
с крыльца.
Куда идти? И все-таки он не терял еще надежды найти кого-либо, узнать о
ком-нибудь, он хорошо помнил, не выпускал из памяти островерхую крышу
аптеки в дальнем конце улицы и рядом домик под тополями, где когда-то жила
Вера.
Однако к этому дому, видневшемуся за вывеской аптеки, он подходил с
такой опаской, робостью, с таким внезапно поднявшимся в нем волнением, что
пришлось остановиться на углу под тополями, справиться со сбившимся
дыханием. Неужели он еще любил ее? Не понимал, что владело им, женатым и
семейным человеком, - возможно, мгновенное чувство острого сожаления, что
все получилось как-то не так, возможно, воспоминания о тех первых
ощущениях мелькнувшего давным-давно счастья.
Он вытер пот со лба, нажал кнопку звонка. И ждал, опять теребя пальцами
шляпу, преодолевая неуверенность.
Постаревшая Верина мать (он тотчас узнал ее, но она не сразу узнала
его: "Боже мой, Павлуша, ты ли это? Приехал, Павлик?"), нелепо суетясь и
виновато извиняясь за беспорядок в комнате, усадила его на диван и стала
слишком поспешно расспрашивать и одновременно говорить, что "мы слышали,
все знаем, как ты далеко пошел", а он, едва понимая ее, с нетерпением
ожидая, когда она кончит задавать вопросы, спросил наконец запнувшимся
голосом:
- А где Вера?.. Где она?
- Ве-ера? - Она странно посмотрела на него. - Вера? - повторила она
тише и отвернулась, подняла руку, точно загораживая лицо.
Ему стало душно.
- Где она? - почти шепотом повторил он.
- Разве ты не знаешь, Павлуша? Нет Веры... Нет Веры... Она ведь на
войне санитаркой...
- Не может быть, - растерянно и глухо сказал Сафонов.
Потом он помнил: Верина мать, провожая его, все смотрела ему, казалось,
в самые зрачки текучим, задумчивым взглядом и повторяла грустно:
- Как жаль, как жаль!.. Вы вместе росли...
Сафонов ощущал себя окончательно разбитым. Он теперь не знал, куда
идти, кого искать, и совсем бесцельно зашел в летнее кафе на углу. Было
жарко и все так же душно, не хотелось есть, но, когда подошел официант, он
заказал две бутылки пива, долго сидел в шуме, бестолковом говоре под
теневым зонтиком, устало глядя на город, весь зеленеющий акациями, южный
по своей белой и солнечной красоте и почему-то чужой ему сейчас.
И было тоскливо, одиноко, досадно; и, не допив пиво, чувствуя
раздражение, неудовлетворенность, он неожиданно для самого себя
расплатился и не без последнего упорства пошел снова бродить по городу со
слабой надеждой.
Но он так никого и не встретил. А в десятом часу вечера, вконец усталый
и будто ограбленный, он направился в сторону вокзала, вышел на 1-ю
Пристанционную. В тихих сумерках зажигались фонари, неподвижно зажелтели в
пролете улицы, от садов резко и свежо потянуло прохладой, загорелся свет в
домах, за забором на террасе заиграла радиола. По шоссе в сторону
городского парка с шелестом проносились уже освещенные, как зеленые
аквариумы, троллейбусы; на углу зыбко переливалась неоновыми зигзагами
реклама кинотеатра.
|